Альтернативная история выживания, сотканная из слов, где реальность граничит с мистическим спасением. Или нет?
ТЕНИ ПЕРЕД СОФИЙСКОЙ СТЕНОЙ
Холодный металл приклада врезается в висок. Треск. Лобная кость? Или мир распадается? Перед глазами — кровавая пелена. «Предал… продал…» — мысль, острая, как осколок снаряда, пронзает сознание сквозь туман боли. Немецкий офицер что-то кричит, его лицо теряет очертания в кровавой мгле. Где-то рядом тонкий истеричный голос бьётся о каменные стены тюрьмы: «Убить! Стреляйте в голову!» — кричит этот царь… Бориска… топает ножками… «Я один царь!» Это голос страха. Страха перед Гитлером, перед Геббельсом, перед собственной тенью. Приказ Бориса III — не политика, а вой загнанного зверя.
Щелчок затвора пистолета. Выстрел. Белое пламя. Погружение во мрак.
Пули он не почувствовал, лишь ударился головой о землю — и ледяная тишина поглотила мир. Холод. Тишина. И кровь. Бесконечное струящееся тепло, смешивающееся с грязью. Он не мёртв. Сознание — крошечная искра в ледяном ветре боли. Мысли путаются: на лице кровь, рассечённая бровь, в голове — густой, тяжёлый туман. Не думать. Не чувствовать. Только выжить.
Его бросают в телегу поверх других тел, накрывают колючей соломой. Запах смерти и навоза. Колёса стучат по мостовой. Где-то рядом — ржание коня, приглушённый разговор по-болгарски: «… вторичный приказ… мёртвых не к кирпичному….» Солдаты? Полицаи? Предатели. Но их равнодушие — его спасение. Они перевозят груз, не подозревая, что один «груз» ещё дышит.
Холод. Голод. Боль. Он приходит в себя в полной темноте, под открытым небом. Телега остановилась. Тела снимают. Его тело бросают в канаву у дороги, подальше от тюрьмы. Рана на лбу кровоточит, кровь свёртывается коркой. Каждый вдох — нож в горле. Он пытается крикнуть, но из горла выходит лишь хрип, смешанный с комками тёплой свёрнувшейся крови. Снова теряет сознание.
Пробуждение — резкий запах газа. Бледное пламя керосиновой лампы бросает дрожащие тени на низкий потолок. Он в постели. Чистой, с грубым бельём. Боль всё ещё всепоглощающая, но теперь острая, ясная. Туман в голове рассеивается, оставляя лишь вопросы. Где я? Что со мной? Пытается пошевелиться — тело не слушается. Горло — сплошная рана. «Мама… увижу ли я тебя?» — мысль, пронзающая, как та пуля, которая должна была его убить.
«Учусь глотать», — произносит он хриплым голосом, и звук собственного голоса пугает его. Больно. Но это факт: он говорит. Он жив.
Дни сливаются. Машина, тряска… Он лежит на заднем сиденье, укрытый домотканым одеялом. Поезд. Стук колёс, чужие голоса — русская речь. Он улавливает знакомые звуки, смысл ускользает. Снова машина. Долгий путь. Лес. Поля. «Молчу… но живу…» — его единственная молитва.
Новый дом. Снова кровать. Чистое бельё. Пожилой мужчина с суровым лицом, но тёплыми глазами — врач? — осматривает рану на лбу, прослушивает грудь. «Мне всё ещё трудно… дышать…» Мысли уже ясные, острые: «Где я? Что со мной случилось? Кто эти люди?» Понимает — они русские. Партизаны? Беженцы? Ангелы? Не спрашивает. Главное, что он жив.
Вот его новая истина: Дважды убит — прикладом и пулей. И оба раза — выжил. Предан — кем-то близким, чьё имя он всё ещё не смеет произнести даже мысленно. Спасён — безмолвными ангелами в солдатских шинелях или крестьянской одежде, рисковавшими жизнью ради «мертвеца». Беженец — в бескрайней, незнакомой земле России. Война гремит где-то далеко. Здесь — лишь шелест леса, запах хвои и тиканье старых часов в доме.
Безымянный поэт — Никола Вап-Цар-ов — лежит мёртвым в софийской земле. А он… он пока просто Человек. С изменённым пытками лицом, с раной в голове и с невыплаканной болью в груди. Но с неугасшим огнём в глубине погасших глаз. Огнём, который однажды снова станет Словом. Ведь даже дважды убитый, преданный и изгнанный — он есть и останется Вап-Цар-овым. И его борьба только начинается.
Эпилог
На столе в чистой комнате — измятый блокнот. На первой странице дрожащей, но упорной рукой написано:
«Я смотрел смерти в глаза. Она мне подмигнула. И прошла мимо. Я ещё могу жить и говорить…